МЕНОНИТЫ И ДРУГИЕ ИНОСТРАНЦЫ В ПАРАГВАЕ

Автор: Yustas.

То, что рассказывал Корнелий Васильевич о менонитских колониях в Чако, вполне подтверждалось и всеми его единоверцами, с которыми мне доводилось встречаться и разговаривать позже. Чтобы сносно наладить свою жизнь в подобных условиях, им пришлось преодолеть ряд совершенно исключительных трудностей.

И выйти победителями из подобной борьбы могли только такие люди, как они: предельно трудолюбивые и энергичные, крепко спаянные, великолепно организованные и, вдобавок, подстегиваемые религиозным фанатизмом.

Их опыт увенчался таким успехом, каким в то время не могла похвастаться ни одна из русских колоний, находившихся в гораздо лучших условиях. И все-таки, несмотря на это, наиболее предприимчивые из Чако бежали, а те, кто не имел смелости или возможности этого сделать, жили мечтой рано или поздно оттуда выбраться. И это вполне понятно, ибо благосостояние и даже богатство теряет смысл, если его обладатель навечно прикреплен к пустыне, где никакие деньги не купят ему ни прохлады, ни реки, ни фруктового сада, вообще ничего, что способно украсить жизнь даже такого человека, которому не нужны ни цивилизация, ни общество.

Желая лучше уяснить себе эту обстановку, я продолжал задавать вопросы Корнелию Васильевичу.
— Ну, а какова там природа?
— Безводные, поросшие кустарником кампы и непроходимый лес. Есть в нем ценные породы деревьев, например, кебрачо и палисандр, но на их порубку и вывоз имеет концессию богатейшая аргентинская компания, которая по-драконовски защищает свои интересы. Во всех речных портах у нее свои таможни и из Чако вам не дадут вывезти даже палисандровую тросточку. Ну, нас-то, местных жителей, да еще в глубине страны, это не касалось и для своих нужд менониты пользуются лесом свободно, только далеко опасаются заходить, ибо заблудиться там ничего не стоит и тогда человеку крышка. Помню, при мне был такой случай: муж с женой пошли вблизи от опушки набрать дров, да и пропали. Трое суток искали их всей колонией, кричали, стреляли в воздух и уже не чаяли найти, да помогли индейцы: отыскали их умирающими от жажды верст за тридцать от того места, где они в лес вошли.
— А от зверей и змей вам много приходилось терпеть? Ведь там, говорят, даже ягуаров полно?
— Ягуаров много, но они живут в глубине леса и сами предпочитают с человеком не связываться. Мы от них зла не видели. А пумы первое время частенько драли наш скот, но потом их поблизости перестреляли и теперь такие случаи редки. Змеи кое-кого кусали, не без того, но смертных случаев при мне было всего два или три. Это и здесь может с каждым случиться, змей — даже самых ядовитых, и тут хватает.
— Удавы тоже там есть?
— Есть, сколько хотите. Люди тут рассказывают, будто удаву ничего не стоит задушить и съесть целого быка, только думаю я, что это сказки. У нас они больше по куриной части старались, да как-то один задавил собаку, этого убили, здоровенный был, метров восемь, не меньше.
— А лихорадками и всякими тропическими болезнями там сильно болеют?
— Нет, климат в Чако в общем здоровый. Лихорадок нет, а вот случаи брюшного тифа бывали, должно быть от плохой воды. И с глазами у многих худо.
— Что, трахома?
— Есть и трахома, но у большинства просто хроническое воспаление, вызванное чересчур ярким солнцем. Без темных очков вы там никого не увидите.
— Ну, а как вам-то удалось оттуда выбраться? - после небольшой паузы спросил я.
— Понял я в один прекрасный день, что живу неизвестно для чего и никакой радости не дождусь, ибо только и могу рассчитывать, работая, как вол, к старости расплатиться с долгами. Ну и опустились у меня руки. Пришел в общину и говорю: „Вот, братья, берите мою хату, землю, инвентарь, все, что имею. Это мои долги покрывает, а я ухожу!" Так и явился сюда без ничего, с женой и с тремя детишками. На первых порах намыкались тут горя и нищеты, пока вот англичанин не оставил мне все это...
— А здесь вы собираетесь прочно пустить корни?
— Ну, едва ли! Конечно, здесь лучше, чем в Чако, но все-таки, разве это жизнь? Ведь тут от одиночества пропасть можно. С этими гуаранийцами у нас только и общего, что на двух ногах ходим. Мне-то еще ничего, я знаю их язык, всюду бываю, встречаюсь иной раз со своими, а посмотрите на жену: она же здесь как в тюрьме сидит, месяцами не с кем словом по-бабьи перекинуться! Вот и мечтаем с нею всеми правдами и неправдами сколотить достаточно денег, чтобы переселиться в Канаду. Да нелегко это при здешней валюте: ведь тысяча пезо это тут большие деньги, пока их заработаешь десять ведер пота с тебя сойдет, а переехал через границу и эта тысяча — ничто. Ну, да лишь бы добраться, а в Канаде есть у жены два брата, они помогут стать на ноги.



— Значит вы неважно чувствуете себя в парагвайском селе… Ну, а как в общем к вам здесь относятся?
— Первое время бывали неприятности. Народ-то они хороший и мирный, да озорники есть всюду. Вначале мальчишки на улице не давали проходу, кричали „гринго"1 и другие пакости. По ночам кидали камни на крышу и в окна. Но после прекратили. Конечно, кое с кем обзнакомился, других припугнуть пришлось. Ночью, бывало, выскакивал в сад и для острастки палил в воздух из револьвера, это здесь хорошо на психику действует.
— Ну, а теперь как?
— Теперь ничего. Ко мне привыкли и живу со всеми в мире.

Я лично думаю, что прием, оказанный в Велене Корнелию Васильевичу, объясняется вовсе не озорством, а гораздо более существенными причинами: явившись сюда, он сразу принялся за пропаганду евангелизма, что, конечно, не могло вызвать симпатий со стороны местных жителей— католиков, на религиозный быт которых он покушался. Если подобную деятельность веленцы прощали его предшественнику англичанину, то это понятно: он был хорошим и гуманным врачом, т.е. полезным и нужным членом общества. Вся же общественная деятельность менонита выразилась тут в разрушении домов и продаже железных крыш. Таким образом, он пожинал то, что сеял, но когда утихомирился со своими проповедями, его оставили в покое.

— А есть ли в Велене какие-нибудь иностранцы, кроме вас? — спросил я.
— Есть три сирийца. Эти живут здесь давно, занимаются торговлей и по местным понятиям они люди богатые. Кроме них, есть еще один старичок француз.
— А этот что делает?
— Ничего. Живет на пенсию, которую получает из Франции. Прослужил он там двадцать пять либо тридцать лет почтальоном, дали ему пенсию, сто франков в месяц. Там на это и неделю не проживешь, ну а в Парагвае сотня франков большие деньги, почти две тысячи пезо. Вот он и приехал сюда доживать свой век. Купил себе домик, развел кур и живет барином. Да, если хотите, сходим сейчас к нему. Еще не поздно, а он тут почти рядом.

Я немедленно изъявил согласие. Француз сидел на скамейке, возле своего дома и выглядел совсем дряхлым, ему было за восемьдесят. Он приехал сюда с женой, но она вскоре померла и старик прожил тут один около двадцати лет, так что в начале нашей беседы даже плохо справлялся со своим родным языком. Однако через несколько минут разговор у нас наладился.

— Но как же вы тут живете? — недоумевал я.— Ведь все окружающее так непохоже на вашу родину и так непривычно европейцу, что вы, вероятно, нелегко с этим освоились?
— Что поделаешь? Первое время не раз готов был повеситься, но с годами привык. Люди здесь хорошие, не обижают... Да и какой у меня был выбор? Ведь во Франции с такой пенсией мне оставалось только милостыню просить, а тут у меня свой домик, сад, все что нужно могу купить, живу без тревог и еще чувствую себя богаче других. Солнышко здесь, правда, сильно припекает, но это ничего, даже хорошо для старых костей...
— А как вы там додумались, во Франции, до этого парагвайского выхода?
— Да это у нас, таких вот полунищих пенсионеров, издавна практикуется. Я ведь здесь не один, в этом районе есть еще несколько стариков французов и бельгийцев.

Действительно, я потом кое-кого из них встречал. Все они были привлечены сюда исключительной дешевизной жизни и рассуждали так же, как мой сегодняшний собеседник. Впрочем, стоит особо упомянуть одного старика француза, принадлежавшего к той категории иностранцев, которых в страны, подобные Парагваю, приводит склонность к авантюризму. Он приехал сюда лет сорок тому назад, прошел огонь и воду, несколько раз богател и разорялся, а в настоящее время владел небольшим, но образцово поставленным имением, где работал с четырьмя сыновьями. Этот всегда был весел, жизнерадостен и непоседлив, в своем округе он являлся администратором и его белая, по пояс, борода на сто верст в окружности пользовалась величайшим уважением.

Кроме этих иностранцев, в нашей зоне было несколько скотоводов англичан. Это все были богатые люди и держались они очень замкнуто. Один из них, правда, усиленно приглашал меня погостить и поохотиться на ягуаров, но его эстансия находилась за двести километров от нас — расстояние трудно преодолимое, когда, не зная дороги, приходится ехать через тропический лес и безлюдные кампы, к тому же я был постоянно связан своими обязанностями в колонии и мне не удалось воспользоваться этим приглашением.


  1. Гринго — прозвище североамериканцев, которое обычно распространяют и на европейцев.