ПАРАГВАЙСКОЕ СЕЛО

Автор: Yustas.

До села Велен, где жил Корнелий Васильевич, от школы было километров двадцать. Туда решено было добраться пешком и потому мы выступили на рассвете, чтобы прибыть на место до наступления полуденной жары. Остаток дня мы хотели посвятить осмотру села и визиту к веленскому администратору, у которого имелись планы его района, с обозначением всех уже занятых участков.

Ознакомившись с этими планами, на следующее утро предполагалось вместе с администратором выехать на осмотр свободных земель. Лошадей для этой поездки Корнелий Васильевич обещал достать в селе.

Путь лежал через леса и кампы, но нашу тройку сопровождал менонит, хорошо знавший эти места и потому до Велена мы добрались без всяких приключений, не заблудившись и не встретив по дороге живой души.

Не знаю как сейчас, но в то время путешествия по всей тропической зоне Парагвая были совершенно безопасны и о каких-либо нападениях и грабежах мне никогда не приходилось слышать, равно как и о пьяных скандалах с применением огнестрельного оружия. Правда, здесь существует весьма мудрая традиция или неписаный закон: входя в какое-либо питейное заведение, каждый прежде всего отстегивает револьвер и вручает его хозяину, чтобы забрать только при выходе. А вообще, насколько я заметил, револьверами тут пользуются главным образом для того, чтобы на каких-нибудь радостях пострелять в воздух. Это неизменно происходит во время сельских пирушек, по случаю больших праздников или событий, а в тот день, когда была победно окончена война с Боливией, в Концепсионе шла такая пальба из всех видов огнестрельного оружия, что непосвященный человек принял бы ее за большое сражение.

Говоря о безопасности передвижения по парагвайской провинции, следует сделать маленькую оговорку относительно женщин. Во всей Южной Америке распространен обычай: если молодая женщина идет одна — будь то в глухом селе или в центре столицы — почти каждый встречный мужчина отпустит ей какой-нибудь банальный комплимент или вполне вежливо попытается заговорить, а дальше уже ведет себя в зависимости от того, как это будет принято. Если никак, больше он не пристает и идет своей дорогой. Все представительницы прекрасного пола повсеместно к этому явлению привыкли и не обращают на него никакого внимания, рассматривая как почти обязательную дань их молодости и привлекательности. Если к женщине никто на улице не пристает, это служит для нее очень печальным признаком.

Такой обычай существовал и в Парагвае, но тут жизнь в него внесла некоторые особенности, имеющие вполне логическое объяснение: после страшной войны 1864 — 1870 гг. мужчин в стране осталось так мало, что на каждого из них в среднем приходилось по семь женщин. Равновесие восстанавливалось очень медленно и к тому времени, которое я описываю, соотношение, кажется, выражалось формулой 1:4, а принимая во внимание новые потери мужчин на боливийской войне, следует считать 1:5. Такое положение прежде всего привело к своеобразной форме многоженства, о которой я дальше буду писать подробней, а также и к тому, что многие женщины тут поневоле стали легко доступными, ибо только одна из пяти имела возможность создать нормальную семью.

Как следствие этого, каждый парагваец, повстречавшись в лесу или на кампе с молодой женщиной, которая идет одна, усматривает в ней искательницу определенных приключений и пройти мимо считает просто несовместимым со своим мужским достоинством. Тут дело уже обычно не ограничивается одними комплиментами, а потому женщина, которая хочет оградить себя от подобных покушений, никогда в одиночку не ходит. Ее спутником отнюдь не должен быть мужчина, вполне достаточно даже двухлетнего ребенка. Его присутствие служит признаком благонамеренности женщины и гарантией ее безопасности, ибо в этом случае ее никто не тронет. Отправляясь куда-нибудь, даже недалеко от дома, каждая парагвайская крестьянка берет с собой ребенка, а если нет своего, просит „взаймы" у соседей.

Почти все парагвайские селения, которые я видел, состоят из одной улицы, если не просто из одной линии чакр и чакренок, растянувшихся по опушке леса иногда на многие километры. Но Велен от них резко отличался и представлял собой настоящее, большое село, весьма благоустроенное по сравнению с другими. Несомненно, когда страна выйдет на путь подлинного прогресса, он превратится в город и притом отрадного облика, хотя бы уж потому, что стоит на довольно крупном притоке Парагвая, реке Ипанэ, которую, затратив сравнительно небольшие средства, в нижней части течения легко можно сделать судоходной.

Тут было не менее двухсот дворов и большинство жилищ, окруженных цитрусовыми деревьями, выглядели опрятно, а в центральной части попадались и совсем приличные домики, с оштукатуренными и чисто выбеленными стенами. Значительная часть строений была крыта не осокой, а черепицей или оцинкованным железом.

Забегая вперед, скажу, что количество этих железных крыш в скором времени значительно уменьшилось стараниями нашего приятеля Корнелия Васильевича. Будучи оборотистым человеком, он первым пронюхал, что в Концепсионе сильно поднялись цены на железо и сразу сообразил как использовать это обстоятельство.

Как я уже отмечал, в Парагвае продается все, на что есть покупатель, а если сделка совершается за наличный расчет, то все что угодно можно купить за бесценок. И предприимчивый менонит начал одну за другой покупать в Велене постройки, крытые железом. Вступив во владение очередным домиком, он сейчас же снимал с крыши железо, а с изгороди проволоку и, продав эти материалы в Концепсионе, не только окупал свои расходы, но и недурно зарабатывал. Сверх того, иногда ему удавалось по-дешевке продать столбы и оторванные от стен доски, а остатками от дома он не интересовался и бросал их на произвол судьбы.


В результате нескольких месяцев его деятельности, вся лучшая часть Велена стала выглядеть как после основательной бомбежки: на каждом шагу тут грудились руины обезглавленных и изуродованных домов. Видя такое дело, местные власти, наконец, всполошились и дальнейшее разрушение Велена было Корнелию Васильевичу запрещено. Думаю, что если бы этот благоразумный шаг запоздал еще на два-три месяца, вошедший во вкус и пылающий нечеловеческой энергией менонит оставил бы от всего села не больше, чем римляне оставили от Карфагена.

Однако, в описываемую пору все крыши были еще на своих местах и село выглядело очень привлекательно. В нем имелись католическая церковь, школа, почта и несколько лавок, в которых можно было купить все необходимое для крестьянского обихода. После долгого перехода по безводной местности, мы мечтали промочить горло чем-нибудь холодным и потому зашли в первую же из них. Во всем нашем округе, за исключением Концепсиона, льда нигде не было и многие даже не знали что это за штука, а потому хозяин подал нам безобразно теплое пиво, которое считается здесь холодным, ибо бутылки стоят в чане с водой, имеющей температуру около 30 С.

Пока мы утоляли жажду, я заметил на одной из полок большую кипу звериных шкур и заинтересовался ими. К парагвайской дешевизне мы уже успели привыкнуть, но все же когда хозяин начал показывать мне свой товар и называть цены, я не поверил ушам: здесь, уже из вторых рук, шкура ягуара продавалась за 500 пезо (1 доллар 15 центов), пумы — за 60 пезо (15 центов), а самым дорогим оказался мех леопардовой кошки: ее шкура стоила 850 пезо (около двух долларов).

Менонит жил в самом центре села и его дом был здесь едва ли не самым лучшим. Он состоял из четырех небольших комнат, вполне прилично обставленных, и широким балконом выходил в тенистый сад, за деревьями которого виднелись всевозможные службы и скотный двор, по которому бродило несколько коров, свиней и множество домашней птицы.

Все это принадлежало врачу-англичанину, который прожил тут много лет, являясь одновременно миссионером-евангелистом. В глубине сада стояла и церковь, вернее молитвенный дом, так как кроме кафедры для проповедника и деревянных скамеек в ней ничего не было. За год до нашего приезда англичанин уехал на родину, однако, не исключая возможности возвращения, он продавать ничего не захотел, а передал все свое имущество Корнелию Васильевичу, с условием, что последний будет заботиться о церкви и продолжать миссионерскую деятельность своего предшественника, ибо между учением менонитов и евангелистов в основах почти нет разницы.

Первое время менонит честно соблюдал эти условия: в положенные дни собирал свою паству, читал ей проповеди и даже завербовал трех или четырех неофитов. Но протекали месяцы, доктор не возвращался, письма от него приходили все реже и Корнелий Васильевич помаленьку начал распоряжаться наследством. Рассудив, что молиться можно и в саду, он, после некоторой душевной борьбы, продал из церкви скамейки. Как и следовало ожидать, гром не грянул, небо не обрушилось и вообще ничего неприятного не случилось. Тогда была продана с церкви крыша, которая на свою беду оказалась железной. За крышей последовало все, что можно было продать в розницу, а вскоре после моего отъезда из колонии был продан и сам дом, так как Корнелий Васильевич собрал достаточно денег, чтобы осуществить свою заветную мечту и переселиться в Канаду.

Но сейчас все еще находилось в полной сохранности и содержалось в образцовом порядке. Кроме этого имущества, менониту принадлежал на самом берегу реки, за селом, участок земли, размером около четырех гектаров, на котором росло более семисот апельсиновых и мандариновых деревьев, была там и небольшая хижина. Корнелий Васильевич усиленно уговаривал меня купить этот сад (земля была, как и всюду, „бесплатно-казенная" ) и просил за него всего 2.000 пезо, т.е, меньше пяти долларов, что лишь немного превышало стоимость проволочной ограды. Такие цены читателю вероятно кажутся просто неправдоподобными. Но не следует забывать, что во внутреннем обиходе Парагвая тысяча пезо, как и прежде, оставалась громадной суммой и никого не интересовало то обстоятельство, что где-то за границей ее теперь стали оценивать в два доллара.

Предложение менонита было очень соблазнительным, а местечко мне чрезвычайно понравилось. И только нежелание отрываться от своих и обрекать себя и семью на совершенно изолированную жизнь заставила меня отказаться от этой покупки.

Осматривая этот участок, мы, конечно, воспользовались случаем, чтобы выкупаться. Река Ипанэ проложила свое русло по непроходимым лесам и лишь в нижнем течении ее берега кое-где доступны для человека. Возле Велена она имеет метров сто ширины, довольно глубока и кристально чиста. В эту одуряющую жару было так приятно освежиться купанием, да и просто вдоволь напиться. хорошей воды, без всяких привкусов, что мы затянули это удовольствие почти до темноты.

Только тут я вполне осознал, что поселение в непосредственной близости от такой реки может разрешить все наши проблемы, а главное — примирить людей со всеми невзгодами и тяготами предстоящей нам жизни. И я решил сделать все возможное, чтобы отыскать землю для нашей колонии именно на берегу Ипанэ.